Споры о трактовке этого персонажа и пьесы ведутся с момента её выхода в свет в 1902 году, они начались отнюдь не в последнее время - так называемую "эпоху гласности". Периоды расцвета цензуры, как дореволюционный, так и послереволюционный, не особенно сказывались на активности критики, которая бурно отреагировала на пьесу сразу после её первой постановки.
Реакционная критика была шокирована бытовой "грязью". "Зачем понадобилась эта пьеса, где всё грязно, цинично... Много, слишком много грязи для сцены" ("Слово", 10 апреля 1903г.). "Наш театр опустился "на дно". На сцене продранные локти, галоши на босу ногу, подвязанные щёки, брань, драка и мордобитие... Босяк закурил "цыгарку" в храме Аполлона. Запах махорки наполнил сцену, и новое искусство заговорило жаргоном босяков и жуликов..." ("Петербургский листок", 10 апреля 1903г.). "Дух пьесы: квинтэссенция босячества. В ней всё как-то сгущено и искусственно скомбинировано для определённых показаний: говорят босяки не просто, а квинтэссенции босяцких речей, и нет у них словечек в простоте, а всё подстроенно-остроумное, или философски-глубокомысленное, характерное и типичное" ("Биржевые ведомости", 9 апреля 1903г.). "Мало ли есть на свете скверного, - зачем же тащить всё это на сцену, претендующую учить, но не развращать, давать картины жизни в известных рамках художественности и правды"[1].
Эти отзывы типично отражают реакцию консервативного искусства на всякие проявления нового, конфликт между новыми и старыми направлениями в искусстве. В защиту пьесы выступил К. Станиславский. Он так отозвался, в частности, о "жаргоне" и "грязи": "Да, в пьесе отыскали много недостатков. А между тем, я, право, не запомню со времён Островского такой сильной, красивой речи, как речь героев "дна"; да, некоторые места во всех отношениях поразительны... Босяческую ширь можно чувствовать, а не понимать"[2].
Станиславского поддерживают более прогрессивные искусствоведы: "Пьеса... разыграна старательными, но неопытными исполнителями на сцене скромного театрика и прочитана в Дворянском собрании, - но небрежными чтецами... О свежести художественного впечатления не может быть и речи. Почти каждый... приходит в театр с готовым воззрением на самую пьесу, на её постановку... Очевидно, не таково должно быть настроение зрителя, ищущего в театре эстетического наслаждения"[3].
Таким образом,пьеса оказалась востребованной у сторонников "нового искусства". Она явилась тем идеалом, который был им необходим. Её "провал" у критики подкреплял правоту радикалов. За короткий срок в две недели пьеса была поставлена двенадцать раз при неизменно полном театре, а текст её был издан громадным для России тех лет тиражом в 100 тысяч экземпляров.
Фигура Луки также находилась в эпицентре споров. "У него [ Луки ] нет ни к кому злобы. Он в жизнь идёт не с раздражением и мщением, а с любовью и примирением. Это для Горького новый тип и тип интересный. С ним Горький делает новый шаг и шаг желанный"[4]. "... среди озверевших людей Лука вносит мир и тишину... успокаивает и согревает озябшие сердца"[5]. "... это мировой человек с душою, через которую проходит диаметр земли"[6]. "Лука стремится оболгать действительность, расцветить, раскрасить её миром грёз и иллюзий"[7]. "Лука пришёл, налгал всем, утешил всех на мгновенье этой сладенькой ложью и, собрав свои пожитки, благоразумно улепетнул, как только дело дошло до полиции и убийства." "Он всех жалел и никого не любил - это ясно из его поведения. Поведение Горького весьма похоже на поведение Луки"[8].
Как ясно видно, Лука рассматривался тогдашними критиками как сам Лука. Его обвиняют в том, что он не спас Наташи, не уберёг Васьки Пепла. Он "замутил воду", взбудоражил ночлежку и ушёл. Его ложь бесплодна в своём непосредственном воздействии.
После революции споры изменили тему, но остались в той же плоскости. Луку объявили "носителем лживой христианской морали и гуманизма", "вредоносной утешающей лжи, отвлекающей от классовой борьбы". Вопреки сложившейся тенденции, некоторые критики придерживались другой точки зрения. Они пытались "реабилитировать" Луку, представив его как человека, "пришедшего к людям с добром, с просьбой не обижать человека, увидеть в нём человека"[9]. Доказывалось, что вся деятельность Луки заключается в том, чтобы "помочь людям распутать себя, свою сущность", открыть человека "самому себе и, следовательно, миру", зажечь "собственную правду каждого человека"[10].
Однако написали "На дне" не критики, а всё же Максим Горький. И он замыслил пьесу не как философское размышление, выраженное устами босяков в драных армяках. Это не был ни эпатаж, ни "новое искусство" в чистом виде. И уж тем более не пропаганда революционной борьбы.
Главная идея пьесы выражена не в монологе Сатина, воспевающем величие человека и человеческого разума. "На дне" - это четырёхмерный портрет русского общества на рубеже веков. Он включает в себя образы интеллигенции и нищеты, вернее, неаддитивно сливает, объединяет их в одно целое, подобно тому, как два изображения на слайдах сливаются в одно, если их вставить рядом в стереопроектор.
В ночлежке собраны люди разных социальных слоёв, потерявших веру и корни. Это отщепенцы, изгои. Они находятся вне общества, т.е. вне какой-либо нравственной и духовной базы. Они - символ состояния общества в эпоху безвременья и безверия. Они - портрет русской леворадикальной интеллигенции, лишённой истоков и корней, "изгрызанных" нигилизмом. Главная характеристика общего мировоззрения левых радикалов - противостояние государству. К концу XIX в., по П.Струве, нарождающаяся интеллигенция становится "новым казачеством". "Идейной формой русской интеллигенции является её отщепенство, её отчуждение от государства и враждебность ему" (П.Б.Струве). На место религии это агрессивное течение ставит её ложный суррогат - народничество или "народобожие", которое С.Булгаков считал "духовным идолопоклонством". Их аскетизм и "самобожение" - это главная вина: в ослеплении они видят в себе спасителей русского народа и человечества. Парадоксально, но "народолюбие" - это не любовь к ближнему, как показал Фёдор Достоевский в "Бесах", где секта "народолюбцев" ради блага избранного идола ближнего и убивает. Любя будущее человечество, радикалы ненавидят современников, в которых видят либо жертв, либо виновников вселенского зла. Их готовность умереть связана с ненавистью и презрением к обществу, в ней сквозит отрицание мира сего, достойного только гибели. Метания, поиск догм, кумиров и традиционное незнание народа, истории национальных корней, неуважение к простым людям - вот извечный "джентльменский набор" леворадикала.
На этом фоне Лука предстаёт тем самым пророком, которого так не хватало радикалам. Лука - это, без сомнения, портрет Льва Толстого. Нет, не гениального автора "Войны и мира", а старца-проповедника, ставшего кумиром интеллигенции, трагические заблуждения которого сделали догмой, высказывания - цитатником, образ жизни умирающего гения - эталоном бытия. Несомненно, Толстой узнал себя, читая пьесу. Она ему очень не понравилась. В своих воспоминания Горький приводит следующий диалог: "Прочитал ему сцены из пьесы "На дне"; он выслушал внимательно, потом спросил:
- Зачем вы пишете это?
Я объяснил, как умел.
- Везде у вас виден петушиный наскок на всё. И ещё - вы всё хотите закрасить все пазы и трещины одной краской. ... ... Надо писать проще, народ говорит просто.
Он говорил недовольно... Помолчав, глядя мимо меня, хмуро сказал:
- Старик у вас - несимпатичный, в доброту его - не веришь. Актёр - ничего, хорош...
Пришла жена Андрея Львовича и пригласила к чаю; он встал и пошёл так быстро, как будто обрадовался кончить беседу."
Горький изобразил во-первых, "старичка холодного, не обладавшего живой и действенной верой". Он вспоминает: "Когда я писал Луку в "На дне", я хотел изобразить вот именно этакого старичка: его интересуют "всякие ответы", но не люди; неизбежно сталкиваясь с ними, он их утешает, но только для того, чтобы они не мешали ему жить." И вся философия, вся проповедь таких людей - милостыня, подаваемая ими со скрытой брезгливостью, и звучат под этой проповедью слова тоже нищие, жалобные: "Отстаньте! Любите бога или ближнего и отстаньте! Проклинайте бога, любите дальнего и - отстаньте! Оставьте меня, ибо я - человек и вот - обречён смерти!"
Вторая ключевая тема пьесы - трагедия востребованности человека. Вечный странник Лука отправляется "к ###### правды искать", он сам не знает, где правда и в чём она. А изголодавшиеся по вере люди быстро "подняли его на щит" и глядят на него, как на идола. Когда он уходит, его предают поруганию и оплёвывают. Но он виноват без вины. Это - трагедия Толстого. Горький относится к нему с искренним уважением и сожалением: "Стоит предо мной этот старый кудесник, всем чужой, одиноко изъездивший все пустыни мысли в поисках всеобъемлющей правды и не нашедший её для себя, смотрю я на него, и... гордость тем, что я видел этого человека, облегчает боль и горе. Странно было видеть Льва Николаевича среди "толстовцев"; стоит величественная колокольня, и колокол её неустанно гудит на весь мир, а вокруг бегают маленькие, осторожные собачки, визжат под колокол и недоверчиво косятся друг на друга - кто лучше подвыл? Мне всегда казалось, что и яснополянский дом ... эти люди насквозь пропитывали духом лицемерия, ... и ожидания наследства. В них есть что-то общее с теми странниками, которые ... носят с собой собачьи кости, выдавая их за частицы мощей, да торгуют ... "слёзками" богородицы. Помню, как один из таких апостолов в Ясной Поляне отказывался есть яйца, чтобы не обидеть кур, а на станции ... аппетитно кушал мясо и говорил: "- Преувеличивает старичок!". ... Лев Николаевич, конечно, хорошо понимал истинную цену "толстовцев"..."
Судьба самого Горького также трагична. Он тоже - великий искатель. Он ездил "искать правду" в Америку, искал её у большевиков, собирал для них деньги, по существу, содержал их, чтобы посмотреть, что из них выйдет. Он лил слёзы над Лукой на чтениях в кружке "Среда". Вначале он относился к постановкам "На дне" совершенно индифферентно. И лишь потом, прозрев, он спохватывается и признаёт, что роман "Мать" и "добрый" Лука - заблуждение и катастрофическая ошибка. Но было уже поздно. Он занял то место идола, от которого предостерегал.
1996
Литература:
Цитаты по: